Осмотр дома-музея начинается с передней. Здесь привлекают внимание ягелтые березовые шкафы, заполненные книгами на многих языках. Книги встречаются в доме всюду, они являются свидетельством богатой духовной жизни писателя. В передней, у двери в коридор, висит большая черная кожаная сумка, в ней каждый день с железнодорожной станции привозили Льву Николаевичу газеты, журналы и обширную корреспонденцию, иногда, особенно в последний год жизни, до 20—25 писем в день. У печки в шкафу хранятся ружья и охотничьи принадлежности Толстого, увлекавшегося охотой, главным образом в молодости.

Из передней лестница ведет на второй этаж. Против лестницы слева на площадке стоят высокие, так называемые «дедовские» часы. По семейным преданиям, они были куплены еще дедом Л. Н. Толстого, Н. С. Волконским. На циферблате указана фамилия известного лондонского мастера Ерли Нортона, работавшего в первой половине XVIII века. Часы, несмотря иа свой почтенный возраст — более двухсот лет, до сих пор исправно ходят, показывая не только часы, но и минуты, секунды и даже числа месяца, у них красивый мелодичный бой. Эти часы относятся к вещам яснополянского дома, имеющим помимо мемориальной еще и художественную ценность.

 

Свободное владение техникой — это норма профессии режиссера телевидения. В отношении к этой технике должна быть и бережность вокалиста к своему голосу, и одержимость художника, и техничность балерины... И здесь одна из важных проблем  телевизионной режиссуры: далеко не все, как показывает практика, по-настоящему умеют ею распорядиться и используют лишь часть тех богатств, которые предоставляет телевидение, работают в привычно узком диапазоне...

Через пороги винных лавок, течёт толпы покорный воск!
Стоящий пруд плодит пиявок, плодит чудовищ спящий мозг.
Искать в болотах путь ручья, глотка воды в грязи потока?!
Смотреть в глазницы бытия, как в окуляры микроскопа?

Вы глухо стонущие ветры - вы эхо голоса Эреба
Взлетевшего в сырые недра, свод опрокинутого неба.
Вы полуспящие равнины в громовом шепоте стенанья
Широкие подставив спины, под ледянящий нож закланья!

Нет не властен я над плотью в небе надо мной,
Серый дождь и туч лохмотья, ветер ледяной.
Я тяжёл, ленив, безволен, не могу взлететь!
Жить не хочется до боли, страшно умереть.
Серой скукой воскресенья улица пьяна.
Холод, снег и нет спасенья, в чём моя вина?
Холод снег, тоска , ненастье на моём пути
И из туч не манит счастье, догони взлети...

Был путь проселочной дорогой, сквозь серо-желтый мутный
свет
И несся над землей убогой, вороний грай предвестник бед.
И там где поле слилось с небом, там где чернели тополя
Ссутулясь выгнулась земля!

Светлый ангел сел у моих ног...

Чёрный дьявол встал у головы...

С ними мы друзья, и мы давно

Говорим друг другу просто – ты.



Я спросил про рай их и про ад.

Оба отвернулись, говоря:

Видишь ли, солдат, хоть ты убит,

Но на небеса тебе нельзя.



В ад тебя мы тоже не возьмём:

Черти всё ж культурнеее тебя.

Мы возьмём кресало и собьём

Твоё имя со скрижалей бытия...



Что б ни говорили эти двое,

Я пока лежал и не перечил.

Бог на свете есть, я это знаю.

Значит, не погаснет по мне свечка...



Я встал из гроба, отметелил этих двух антагонистов и упылил в Индию – превращаться в корову. Или в бамбук... Как скажут.

Когда первая шлюпка ткнулась носом в прибрежный песок, и под действием пенных бурунов подала носом чуть вправо и назад, - она уже была обречена принадлежать этому берегу. В задранных по колено, промоченных штанах и робах, вокруг неё уже сновали обхудевшие люди, выпрыгнувшие в пенные, захлестнувшие по самые подмышки и даже выше, - воды. Тёплые воды, добравшиеся до гюйсов, и не принёсшие долгожданного облегчения, - наоборот: было бы лучше, если бы вокруг был лёд. Брутальный ЛЁД. Торосами. ...И снег. Пушистый, необлепливаемый руками снег, который не тает, а ссыпается, - и не уловить его, невесомого слабым дыханьем Зимы... Но его можно успеть схватить ртом. Не весь, а только то, что останется. И этого – так чертовски мало! Вот если бы не новые буруны... Буруны. И всё таки – буруны, а не торосы...

Чудеса сновиденья! Мы уже все сидим на берегу и дышим тяжело – нам просто не хватает воздуху, настолько здесь жарко и душно. Я думаю о том, что так часто в фильмах я видел, как попавшие в бедствие люди первым делом пытаются развести огонь, и уже на нём приготовить пойманную и собранную пищу.

- ГЛУПОСТИ! – кричу я, и никто не вздрагивает при моём вопле: все согласны со мной, и они бы рады поддержать, но пойманный краб, сука, вырвался из немеющих пальцев и скрылся среди камней, притопленных приливом.

- Глупости... – констатирую я уже спокойнее и провожу пальцами по рельефу обоев... Тёплый свет торшера-ночника. Он и создал это настроение и лёгкий полубред. Всё настолько хорошо и спокойно, - спать... дом... какие крабы?...

Меня толкает радист и горячо шепчет в ухо:

- Только ты – МОГИЛА!

- ??

- Ну ты же знаешь, что нам отсюда нет пути?.. – он, кажется, не уверен... – но я отвечаю:

- Враки!... Дайте поспать, и мы выйдем к реке Эльдорадо.

- Эльдорадо – не река, напоминает мне радист, - это – Страна.

- Страна на реке, - бормочу спокойный я, и снова уваливаюсь спать, в предвкушении осознанности. Радиста боьше нет. Есть Сельва и я, высматривающий у ручья следы: мне НЕОХОДИМО поймать эту говорящую Черепаху. Черепаху, в которую я сам ну, совсем не верю, - но готов схватить за руку любого, кто помешает мне выздороветь, поговорив с ней.

...Чудо... О его феномене говорят многие, пишут, в передачах разных подтверждают...

И вот вам финал. Ведь вы его так ожидали?..

Да, мы дошли до Волшебной реки Эльдорадо. И радость открытия затмилась простейшей усталостью и воспоминаниями горестных потерь.

...Там золотые слитки... Сияние и призыв к сумасшествию... Не влияет. Мы наполнили фляги золотистой водой водопада, мягко и почти бесшумно сливающего свои струи к нашим неразрешённым вопросам... Как хочется спать... И мысль о золоте не волнует, - здесь его столько...

Фляга обнесена золотом, - я только что держал её под водопадной лавиной. Глотки. Крупные глотки золотожемчужной струи... И вдруг – УДАР! Откуда? Здесь, среди...

...Разнесённая «сфера» жмёт голову и лицо, и жарко дышит:

- Избавляйся от меня...

Проходит год, и ко мне метнулась девочка-санитар. Она играет со мной: она только шевелит губами, но уже успела где-то спрятать соловьиный голос и то вот очарование, что допрежь...

Она боится меня, и я, могучее животное, ради неё и её ужасной работы готов... Эльдорадо... В каменистом ручье треплется не зарастающий зеленью золотой стакан. Его надо поднять, уже зачёрпнутый, и ВЫПИТЬ...

Стакан в воде, теребимый струями, приносящими живительность и вот эту возможность соображать и знать, что надо сделать. Неподъёмная ноша для никуда не идущего Странника.

Кружка в воде... Вода в руке!.. Я сделал это! Восклицательный знак. Восклицательный знак ...



...В мои зубы стучит стекло... Одеяло греет ноги сквозь шерстяные носки. На дворе июль. ...В мои зубы стучит стекло... Я выпью эту воду и вернусь... Вернусь, ибо хватит мне уже уходить. Я вернусь и расставлю точки, - я люблю правописание.

В стакане осталось мало воды .

МНЕ ХВАТИТ!

...А какие плавали рыбки в той золотой речке!

Пью остатки воды и представляю себе...

Зачем я езжу на войну?

За горными алмазами души.

Затем, чтоб люди, прочитавши эти строки,

Всплакнули бы о тех, кто ещё жив.



Душа моя… да есть ли ты на самом деле?

Ведь чувствую я шире, чем живу.

Вот потому я езжу на войну.

Другого делать я, ребята, не умею!



Чем кончится мой трепетный роман?

Тем, что увезут меня из жарких дальних стран,

И запаяют гроб, и тельничек напялят,

И денежки родне не дозаплатят…



- Но кто ж ещё, как только вот не я?



А мне хотелось бабочкой родиться!

И над пыльцой восторженно роптать,

А я – прям записной убийца!

Да не долбать ли точно нашу мать!!!



Нас надо было в колыбелях ВСЕХ душить,

С начала всех времён – по сию пору,

Чтоб не давать свободу тому вздору

И мерзости, что называется ВОЙНА!



Мы – псы войны.

Не кончится она…

Я не закончил, наливай ка старина!

Я нашёл этого паренька в руинах. Он лежал на спине и смотрел в бездонное небо, не моргая. Сначала я принял его за мёртвого, но он шевелил губами, словно что-то читая там, далеко, среди птиц и облаков. А может, и ещё дальше. Может, он с солнцем разговаривал?..

Бой уже затих, лишь где-то ещё отплёвывался какой-то упрямый пулемёт. Вскоре несколько хлопков погасили его хаотический лепет. Раздалось ещё несколько выстрелов, и везде стало тихо. Очень тихо. Так, что я даже потряс головой и несколько раз крупно сглотнул, проверяя, не заложило ли уши.